него слегка кружилась голова. Все закончилось – в точном соответствии с планом. Теперь за ним никто не следит. Соглядатай закрыл глаза. Невидимая публика надела пальто, нахлобучила шляпу и покинула театр личной жизни Сэма Клея. Отныне он может делать и говорить все, что захочется, ибо вездесущий цензор отвернулся от него. Клей возвратил себе право на импульсивные поступки.
Он, одиночка Сэм Клей, сумел перехитрить общество, Соглядатая и его приспешников во всем их технологическом великолепии. Это замечательно… Но почему же у него так пусто на душе?
Он вспомнил тот абсурдный момент раскаяния перед убийством. Говорят, на пороге важного поступка – к примеру, женитьбы, да и многих других – наступает миг панического неприятия. Это был он? Или нет? Клей слыхал о другом типичном примере – каком же? Сперва он не мог вспомнить, а потом вспомнил. Час перед свадьбой и мгновение самоубийства, когда ты уже спустил курок или прыгнул с моста. Тот миг исступленного перелома в чувствах, когда ты готов что угодно отдать, лишь бы обратить необратимое. Вот только не можешь. Слишком поздно. Что сделано, то сделано.
Что ж, он выставил себя круглым дураком – перед самим собой, но, к счастью, опоздал: в обход сознания его тело, его физическая сущность довела задуманное до конца, до успеха, к которому он готовился. Что до работы – не важно, он найдет другую. Он доказал, что способен добиться чего угодно. Если перехитрил самого Соглядатая, любая работа ему по плечу – стоит лишь начать. Разве что… никому не известно, насколько он одаренный парень, Сэм Клей. Как же проявить свои способности? Аж зло берет! Такой феноменальный успех после череды неудач – с самого рождения, – и никакой возможности насладиться заслуженной похвалой. Великое множество людей пробовали сделать то же, что и он, но потерпели неудачу там, где он преуспел. Богатые, везучие, выдающиеся люди провалили выпускной экзамен – состязание с Соглядатаем, где ставкой была их жизнь, – и только Сэм Клей прошел эту проверку, самую важную проверку на свете, но никогда не сможет объявить о своем достижении.
– …Знала, что тебя оправдают, – самодовольно говорила Беа.
– Что? – оторопел Клей.
– Рада, что тебя освободили, милый Сэм. Я знала, что тебя оправдают, не сомневалась в этом с самого начала.
Она улыбнулась, и Клей впервые понял, что Беа чем-то похожа на бульдожку. Что-то не так с нижней челюстью. Клей подумал, что, когда Беа закрывает рот, нижние зубы выдаются вперед, перекрывая верхние. Наверное. Его подмывало уточнить, но он решил, что лучше не делать этого, и спросил:
– Знала, говоришь?
Беа стиснула его руку. Какая уродливая челюсть! Странно, что он раньше этого не замечал. А за густыми ресницами – малюсенькие глазки. Очень некрасиво.
– Пойдем куда-нибудь, где можно уединиться, – вцепилась в него Беа. – Надо многое обсудить.
– Мы и так наедине, – вернулся Клей к прежним мыслям. – Никто не смотрит. – Он взглянул на небо, опустил взгляд на мозаику мостовой, сделал глубокий вдох, медленно выдохнул и повторил: – Никто.
– Мой спидер совсем рядом. Можно…
– Извини, Беа.
– В смысле?
– Я занят. У меня дела.
– Забудь о делах. Разве не понимаешь, что мы теперь свободны – мы оба?
Он понял, о чем речь, и пришел в ужас.
– Минутку, – сказал он, надеясь, что это самый верный способ закончить разговор. – Беа, ты не забыла, что я убил твоего мужа?
– Тебя оправдали. Это была самозащита. Так сказал суд.
– Это… – Он умолк, бросил взгляд на высокий Дворец правосудия и улыбнулся кособоко и безрадостно.
Все в порядке. Отныне и впредь никакого Соглядатая. За Клеем никто не следит.
– Не вздумай винить себя, даже в глубине души, – твердо сказала Беа. – Ты не виноват. Никоим образом. Помни об этом. Ты мог убить Эндрю исключительно – подчеркиваю, исключительно! – по несчастному стечению обстоятельств, Сэм, так что…
– Что? Ты о чем?
– Ну как же? Обвинение пыталось доказать, что ты давно уже собирался убить Эндрю, но не позволяй морочить себе голову. Я же знаю тебя, Сэм. И знала Эндрю. Ты не сумел бы спланировать убийство. Даже если попробовал бы, у тебя бы ничего не вышло.
– Не вышло? – Теперь он не улыбался.
– Ну да, ты не справился бы, – пристально смотрела на него Беа. – Эндрю был лучше тебя, сильнее, умнее, и ты знаешь об этом не хуже моего. Он не угодил бы в ловушку…
– …расставленную человеком второго сорта? Вроде меня? – Клей сглотнул и поджал губы. – Или вроде тебя? Что ты хочешь сказать? Что нам, людям второго сорта, надо держаться вместе?
– Ну хватит. – Она взяла его под руку.
На мгновение Клей замер, потом нахмурился, оглянулся на Дворец правосудия и пошел к спидеру Беа.
Наконец-то у техника появилось свободное время, и он погрузился в раннее детство Клея – чисто из академического интереса, но техник любил потакать своему любопытству. Он вернулся в темную кладовку и включил ультрафиолет.
Сжавшись в углу, четырехлетний Сэм Клей тихо плакал, не отводя испуганных глаз от верхней полки.
Что стояло на той полке, техник не видел.
Не отключаясь от кладовки, он отмотал время назад. Дверь часто открывалась и закрывалась, а иногда здесь запирали наказанного Сэма Клея, но верхняя полка хранила свою тайну, пока…
В обратной съемке женщина сняла с полки какой-то предмет, попятилась к выходу из кладовки, потом вернулась в комнату Сэма Клея, к стене у двери. Это было необычно: кладовкой обычно заведовал отец Сэма.
Женщина повесила на стену раму с картинкой – в пространстве завис огромный раскрытый глаз, а под ним надпись: ТЫ БОГ, ВИДЯЩИЙ МЕНЯ.
Техник отмотал чуть дальше и включил нормальное воспроизведение. Была ночь. Ребенок, распахнув глаза, сидел в постели. Ему было страшно. С лестницы доносились мужские шаги. Сканер раскрывал все секреты – за исключением секретов разума. К Сэму поднимался отец, собираясь наказать его за какой-то детский проступок. В лунном свете стена дрогнула от тяжелой поступи, и глаз дрогнул вместе с ней. Мальчик, по всей видимости, взял себя в руки. Уголок его рта искривился в робкой, но непокорной улыбке.
На этот раз он будет улыбаться, что бы ни случилось, и будет улыбаться, когда все закончится, – так, чтобы отец видел его улыбку, и глаз видел его улыбку; чтобы оба видели его улыбку и знали: он не сдался. Он не… Он не…
Дверь открылась.
Он ничего не мог с собой поделать. Улыбка померкла, и ее не стало.
– Итак, в чем его проблема? – осведомился техник.
– Я бы сказал, что он так и
